Пацифизм III

III. Война на диване и её опасности

Физическая безопасность и духовные опасности

Обычно, когда речь идет об отношении к боевым действиям, говорят о тех, кто лично в них участвует, принимает решения, которые влияют на жизнь (и смерть) других людей, или непосредственно сражается на поле боя.

Но у военных действий есть еще одна сторона – психологическая и духовная вовлеченность людей, которые не являются ни воинами, ни полководцами, ни дипломатами, ни политиками и в реальности не оказывают практически никакого влияния на развитие событий.

Они находятся в физической безопасности вдали от театра военных действий, однако остро переживают происходящие события, о которых им в режиме реального времени сообщают электронные СМИ.

Один комментатор в Сети, сам человек гражданский среди других гражданских, назвал военный конфликт «психической эпидемией», и это верно, хотя и неполно. Эпидемия носит психический, духовный и нравственный характер. Она охватывает в том числе людей далеких от поля боя.

Хотя переживания зрителей в тылу не влияют на развитие геополитических событий, они влияют на то, что, с точки зрения Православия, должно считаться самым важным – на состояние человеческих сердец.

Снижение стандартов допустимого

С христианской точки зрения военные действия не только уничтожают плоды трудов и не только обрывают земную жизнь множества людей – они оказывают своё влияние на нечто более важное: на их бессмертные души.

Иногда говорят о том, что испытания войны, нарушение привычного распорядка жизни, сознание близкой смерти, то острое чувство товарищества, которое возникает у людей, вместе подвергающихся опасности, может содействовать их духовному росту.

Этому можно найти примеры. Люди реагируют на опасности и лишения по-разному, некоторые из них – достойно, некоторые – нет.

Но война оказывает огромное психологическое и духовное влияние и на тех, кто не страдает от неё непосредственно, на гражданских лиц, находящихся в глубоком тылу.

В наши дни, благодаря современным технологиям, мы имеем дело не с газетными сводками, а с тем эффектом непосредственного присутствия, которое создает интернет. Здания превращаются в горящие развалины, живые люди становятся остывающими трупами – всё это происходит у нас на глазах, и почти каждый день.

Это не может не иметь влияния на состояние многих душ – и это влияние стоит оценить с точки зрения христианской веры.

В своё время с появлением видеокассет возник и такой вид преступности, как продажа так называемых «снафф-видео» – съёмок пыток и убийств реальных людей. Некоторые люди, с достаточно тяжело извращенной психикой, чтобы получать удовольствие от просмотра подобных сцен, платили за них деньги.

Чтобы приобрести такие записи, требовались немалые усилия – их приходилось покупать подпольно, у продавцов, которые отнюдь не рекламировали свой бизнес в газетах. Любитель такого рода зрелищ не мог пребывать в самообмане. Он не мог не знать, что совершает что-то глубоко аморальное, что вызвало бы презрение и подозрительность окружающих, если бы они об этом узнали. А в ряде стран привлекло бы и внимание прокуратуры. Наткнуться на такие видео случайно было практически невозможно, а их тяжкая безнравственность не вызывала сомнений.

Раньше христиане возвышали голос против сцен насилия в кино – чисто игровых сцен, где на самом деле никто не страдал, а актеры, смыв бутафорскую кровь, живыми и невредимыми возвращались к своим близким.

В наши дни сцены настоящих, неигровых пыток и убийств массово расходятся по общедоступным телеграм-каналам, их распространяют самые разные люди – на одной стороне хотят устрашить врагов своей демонстративной жестокостью, на другой, напротив, хотят, чтобы сцены жестокости возбудили ненависть к противнику.

В отличие от затравленно озирающегося покупателя «снафф-видео» 90-х годов, люди, распространяющие такие материалы, совершенно не опасаются, что их знакомые от них отшатнутся, а полиция проявит неблагожелательный интерес.

«Приличные» массовые СМИ, насколько можно судить, не смакуют пыток, но уже показывают, например, как человек пытается отбиться от атаки беспилотника – и наконец погибает. Мысль о том, что это был живой человек, который прямо сейчас у нас на глазах пережил боль и ужас разлучения души от тела, что после него остались скорбящие родственники, остается далеко за кадром.

Это выглядит как возвращение в дохристианские времена.

Гладиаторские бои с доставкой на дом

Любимым развлечением древних римлян были гладиаторские бои – специально обученные бойцы-гладиаторы или преступники, приговоренные к смерти на арене, убивали и умирали под восторженный рев толпы, которая безо всякого стыда или чувства вины упивалась зрелищем крови и смерти.

Этот кровавый спорт был настолько популярен, что даже когда империя стала христианской, он исчез не сразу. Церковь, однако, всегда выступала против него.

Как говорил христианский писатель конца III и начала IV в. Лактанций: «Кто с удовольствием смотрит, когда умерщвляется человек, тот оскверняет свою совесть, хотя бы этот человек был действительно достоин смерти и осужден на казнь по закону».

Как говорил святитель Киприан Карфагенский, «Смотря на двух атлетов, окровавливающих друг друга ударами, удобно ли вспоминать сделанное нам запрещение воздавать злом на зло? Можно ли научиться кротости и человеколюбию и услаждаться видом людей, терзаемых медведем, или видом двух гладиаторов, сцепившихся один с другим и обтирающих кровь?»

В конце концов, как пишет церковный историк Феодорит, «Император Гонорий отменил издавна производившиеся в Риме поединки гладиаторов, и сделал это по такому поводу: был тогда некто Телемах, монах, человек подвижнической жизни. Однажды он направился с Востока и с определенным намерением пришел в Рим именно в то время, когда здесь происходило ненавистное зрелище гладиаторских побоищ; во время разгара борьбы двух гладиаторов он неожиданно бросился на арену и остановил борцов. Но зрители пришли в негодование от такого поступка, расстроившего зрелище, – в неистовстве на св. мужа они тут же побили его камнями. Когда об этом узнал Гонорий, он причислил Телемаха к победоносным мученикам и запретил гладиаторские бои».

Запрет кровавых зрелищ был огромным достижением Церкви; но в наши дни они возвращаются.

Люди привыкают упиваться чужой кровью и смертью, причем реальной, а не постановочной, перед своими домашними экранами, делаться орущими болельщиками грандиозных гладиаторских боев, а голосов, которые бы говорили об очевидной аморальности и пагубности этого почти не слышно.

Почему?

Потому что военные действия приводят к растормаживанию самых темных импульсов человеческой природы; плотины, воздвигнутые столетиями цивилизации, рушатся, то, что еще недавно считалось недопустимым, становится не только одобряемым, но и почти вменяемым в обязанность.

При этом сами участники боевых действий могут вести себя гораздо более великодушно и сдержанно, чем публика в тылу. Яростные призывы не брать пленных, выжигать напалмом, беспощадно истреблять и т. д. раздаются, как правило, с диванов и из телестудий, а не из окопов. Причем иногда и от членов Церкви, увлекшихся общим потоком.

Возражения против этого встречаются в штыки, и тех, кто их высказывает, называют «толстовцами» или «пацифистами». Но это не вопрос «пацифизма» как такового – речь идет не о допустимости участия в военных действиях, а о допустимости такого озверения на диване, которое невозможно оправдывать никакой необходимостью.

Тяжелое искажение христианства

Такое душевное состояние, при котором человек горячо требует мучений и смерти другим людям, в том числе лично невиновным, открыто радуется страданиям и разрушениям, воспринимается православной традицией не иначе, как совершенно душепагубное. Как говорит, например, святой Ефрем Сирин, «Бог жалеет о смерти души, которая есть образ Его. Поэтому, кто радуется при этом, а не соболезнует, тот совершенно подобен сатане».

Однако люди часто не видят противоречия между призывами к смертоубийству и православной верой.

Более того, для выражения такой ненависти используется религиозный язык – враги, например, подобны Содому и Гоморре, поэтому их следует сжечь огнем и серою.

Такое восприятие христианства как религии беспощадной вражды и мести иногда заявляет себя в качестве нормативного и даже обязательного. Места Ветхого Завета, которые кажутся подходящими, цитируются с таким видом, будто Христос еще не пришел и Евангелие не было проповедано.

Возникает – и в истории это происходило много раз – глубокое искажение христианства. Такого рода религия не только не приводит к тому нравственному возрождению, о котором говорит Новый Завет, но порождает обратный эффект – человек дает своим самым темным и разрушительным порывам религиозное обоснование. Ожесточение сердца, озлобленность и ненависть становится чем-то не только приемлемым, но и одобряемым, почти обязательным.

Примеров этого в истории предостаточно. Но такова уж реальность этого падшего мира, что от подобного искажения христианства не застрахован никто.

Поэтому нам так важно рассмотреть, почему кровожадность на диване представляет собой тяжкую духовную опасность.

Вечная цель временной жизни

Наше отношение к тем или иным явлениям, в частности военным действиям, определяется нашим взглядом на устройство мироздания и цель человеческой жизни.

Мы уже рассмотрели два возможных взгляда на реальность, восходящие, соответственно, к Гераклиту и Моисею.

Другое мировоззренческое разделение относится к вере в личное бессмертие человека – и тому, как вера или неверие в это определяет наши цели и ценности.

Один взгляд на человека, очень древний, но достигший своего наивысшего развития в тоталитарных идеологиях ХХ века – коллективистский. В рамках этого взгляда человек не обладает личным бессмертием – по крайней мере, бессмертием, которое стоило бы того, чтобы к нему стремиться. Он находит некий суррогат бессмертия, цель, смысл и оправдание своей жизни в принадлежности к коллективу – племени, городу, нации, расе, партии, государству.

Этот коллектив бесконечно важнее каждой отдельной личности – как организм важнее своих отдельных клеток. Смысл бытия клетки только в том, чтобы быть частью организма. Более того, если организм потеряет часть своих клеток (жировых, например) это может даже улучшить его общее здоровье и боеспособность.

Этот тип мышления достиг своего пика в нацизме, при власти которого немцы, страдавшие наследственными недугами, подлежали стерилизации, чтобы не отягощать общую наследственность «расы». Но мы видим его и во многих других движениях.

Коллективы при этом находятся в постоянной борьбе между собой – и нравственность определяется как преданность коллективу. Человек должен быть добр, честен, верен, миролюбив – по отношению к своим. А вот на внешних эти требования вовсе не распространяются.

Такое отношение к жизни хорошо иллюстрирует история, которую я прочел в книге о событиях времен Второй мировой войны в Югославии. У хорватских нацистов, усташей, был страшный концлагерь Ясеновац, где в основном истребляли сербов. Но там сидело и какое-то число хорватов, не нашедших взаимопонимания с усташами. Среди этих хорватских заключенных был один католический священник, который заметил, что один из охранников, который днем мучил и убивал людей, вечером молился. Изумленный священник решился спросить у него, понимает ли он, что он будет гореть в аду за свои преступления. Тот ответил: «Да. Но я буду гореть там за Хорватию».

Преданность своей нации (как он понимал эту преданность) была для этого усташа чем-то смыслообразующим, чем-то безусловно более важным, чем его вечное спасение.

Совершенно другой взгляд на человека мы находим в библейском Откровении.

Бог творит каждого человека лично, и имеет особый о нем замысел (Пс.138).

Христос воплотился, умер и воскрес, не ради нации или расы, партии или государства – но ради каждого конкретного человека. Как говорит святой Апостол Павел, «живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня» (Гал.2:20).

Вечное спасение человеческой души бесконечно важнее всего мира. Как говорит Христос, «какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?» (Мф.16:26).

Святитель Тихон Задонский так изъясняет эти слова:

«Если бы кто давал тебе превеликое богатство и царство земное, но притом бы сказал тебе, что, получив это, тотчас умрешь, то какая бы тебе польза была из того (богатства)? Нужно ли мертвому богатство, слава, честь и все сокровища мира сего? Мертвый как не чувствует, так и не требует ничего; всё здесь с миром оставляет и ничего с собой не берет. В смерти все, богатые и нищие, благородные и безродные равными делаются. Если же временная жизнь нам дороже всего, что всякий познает при случае смертном, то насколько более предпочитать должно всем сокровищам мира и самой жизни временной – вечную жизнь, которая, однажды найденная, никогда не потеряется, и однажды потерянная, никогда не отыщется. Временную жизнь, как ни береги и ни защищай, надо оставить, и с ней всё, а вечная жизнь и её блаженство вовеки, без конца пребывает, потому и всё богатство, славу и честь, и саму жизнь эту ради вечной жизни должно оставить, когда нужно будет».

В самом деле, все мы обречены утратить эту земную жизнь. Мирские цели и ценности, то, что мы считали важным, что стремились приобрести, все великие цели, которые перед собой ставили, все победы и достижения – ничего из этого мы не возьмем с собой.

Более того, коллективы, в которых мы пытались обрести смысл жизни, – партии и нации, корпорации и державы – тоже обречены исчезнуть, как исчезли уже многие до них.

Святоотеческая литература полна увещеваний осознать временность и преходящесть этого мира, его богатств и почестей, его могущества и власти.

Это не значит, что наша земная жизнь не имеет значения – как раз наоборот, наши поступки приобретают вечное измерение. Они либо ведут нас навстречу нашей подлинной цели – вечной и блаженной жизни в общении с Богом, либо уводят нас в противоположном направлении, во тьму внешнюю.

Наша вера исходит из того, что люди – как наши ближние, так и мы сами – созданы для вечности. Жизнь вечная и блаженная есть нечто бесконечно более ценное, чем все блага этого мира, а погибель – нечто бесконечно более ужасное, чем все его беды.

Христос приносит Своим верным именно вечную жизнь. Как, например, Он говорит, «Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь» (Ин.5:24)

«Вечная» – тут не только «бесконечно длительная», но и качественно иная. Эта жизнь состоит в познании Бога, которое начинается уже здесь, на земле:

«Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин.17:3).

«Знать» в Библии значит «знать лично», как знают отца или близкого друга. Познание Бога приводит к глубокой перемене характера.

Это проявляется в любви и хранении заповедей. Как говорит Апостол, «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1Ин.4:16). Именно в познании Бога и состоит подлинный смысл жизни человека.

Поэтому Писание и Предание так много говорит о хранении своего сердца – именно от его состояния зависит наша вечная участь.

Как сказано в Притчах, «Больше всего хранимого храни сердце твое, потому что из него источники жизни» (Прит.4:23).

Сердце каменное – и сердце плотяное

В Новом Завете есть немало мест, которые с обычной мирской точки зрения звучат неожиданно. В частности те, где речь идет о том, что не наказуемо и не может быть наказуемо земным законом. Апостол Иоанн говорит: «Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца; а вы знаете, что никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нем пребывающей» (1Ин.3:15).

Закон может преследовать только действия – какой бы злобой и ненавистью ни исходил человек в своем сердце, как бы он ни желал другим людям мучений и смерти, он неподсуден. Да и как он может быть подсуден, когда то, что происходит в его сознании сокрыто от всех, кроме него самого – и Бога?

Закон иногда преследует за слова, но он не может преследовать за мысли, которые ему недоступны. Да и не собирается – от ваших мыслей никому ни жарко, ни холодно. Но Писание – и вся христианская традиция относится к нашим мыслям и переживаниям как к чему-то очень важному. Потому что от них зависит наше вечное спасение и спасение наших ближних.

Евангельское благовестие не обещает преображения мира сего путем постепенного саморазвития человеческого общества. Надежды либеральных христиан XIX века на то, что под влиянием проповеди Евангелия мир постепенно преобразится, утратив свою падшую природу, в ХХ веке провалились самым трагическим образом. Мир будет преображен и исцелен от язвы греха не в результате усилий благонамеренных людей, а после Второго и славного Пришествия нашего Господа. Мы можем (и должны) сдерживать разрушительные проявления греха – как человек хронически и неизлечимо больной может сдерживать проявления своей болезни при помощи правильной диеты и лекарств, – но мы не можем исцелить этот мир. Это может сделать (и сделает) только Господь, когда придет со славою судить живых и мертвых.

Но это же благовестие говорит о личном преображении человека, о глубоком изменении характера, которое производит в человеке истинная вера.

Пророк говорит о «новом сердце», которое Бог дает верующим: «И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам; и возьму из плоти вашей сердце каменное, и дам вам сердце плотяное. Вложу внутрь вас дух Мой и сделаю то, что вы будете ходить в заповедях Моих и уставы Мои будете соблюдать и выполнять» (Иез.36:26,27).

Как говорит святой Апостол Павел, «Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера» (Гал.5:22).

Подлинная вера производит в человеке плоды, самым первым из которых является любовь к Богу и Его творению.

Как говорит святой Исаак Сирин,

«И что такое сердце милующее?» – «Возгорение сердца у человека о всём творении, о человеках, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них очи у человека источают слезы от великой и сильной жалости, объемлющей сердце. И от великого терпения умиляется сердце его, и не может оно вынести или слышать, или видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварью. А посему и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились и очистились а также и о естестве пресмыкающихся молится с великою жалостью, какая без меры возбуждается в сердце его по уподоблению во всем Богу».

Признаком сердца, преображенного благодатью, является милость и сострадание. Именно такое состояние души является уместным и желанным для христианина.

Если человек ненавидит, он еще не пережил этой перемены; возможно, она ему еще предстоит – но пока нет. Он может быть религиозен, посещать богослужения и отлично знать догматическое богословие – но пока он еще не знает Бога. Ненависть – это состояние, несовместимое с жизнью вечной, хотя бы это была ненависть к людям, которые её «заслужили». Ненавидящий всегда уверен, что другие достойны его ненависти. Но для христианина все они являются Божиими творениями, хотя бы и тяжко заблудшими.

Как пишет Старец Софроний (Сахаров), «Когда я был в Греции во время войны, то, принимая исповеди от людей, говорил им: «Вы забыли мне сказать об одном вашем большом грехе... что Вы – убийца...». – «Нет, я не убийца, и потому я не мог сказать Вам об этом грехе...» – «А скажите мне, во время войны, получая известия о том, что в силу той или иной операции так называемому врагу были нанесены большие потери, радовались ли Вы этому?» – «Естественно, потому что они начали войну, они виноваты, и хорошо, что их бьют». – «Так вот, дорогой, как бы ни смотреть на сие с обычной человеческой точки зрения, в плане Евангелия это является соучастием, моральным, в убийстве, и потому нужно в этом грехе каяться».

Ненависть и мстительность прямо противоположны тому, что Апостол описывает как «плод Духа».

Из сокровища сердца своего

Как мы уже говорили, в падшем мире компромиссы могут быть уместны и оправданы. Люди вели и будут вести войны почти до самого конца этого мира (Мф.24:6,7). Невозможно воспретить им это – но возможно хотя бы содействовать уменьшению греха, побуждая готовых сцепиться людей к миру, а воюющих – к воздержанию от зверств. Важно помнить, что одна из важнейших форм христианского делания состоит в сдерживании и преодолении греховных страстей и пороков, а не в их взращивании и оправдании.

Человек, исходящий греховной яростью и гневом на диване, мысленно видит себя участником битвы – и, полагая военные действия оправданными, считает оправданным и себя. Но это – опасный самообман.

Доводы против того вида пацифизма, который мы ранее обозначили как (2) «мнение, что христианин вообще никогда и ни при каких обстоятельствах не может нести воинскую службу, носить оружие или принимать участие в военных действиях», нередко используются для оправдания крайнего ожесточения сердца у людей, которые ни в каких военных действиях участия не принимают.

И здесь стоит обратить внимание на то, в каких обстоятельствах и кому предлагаются эти доводы.

Попробую привести пример. Как нам следует отвечать на вопрос «Воспрещает ли слово Божие винопитие?» Если мы отвечаем на него в общем и целом, не видя перед собой конкретного вопрошающего, то нет, не воспрещает. Много раз строго предостерегает против пьянства – но вот категорического запрета на вино в Библии нет.

Но что если вопрошающий – алкоголик, который мучительно ищет оправдания своей больной страсти и стремится заглушить упреки своих родных, а также собственной совести и благоразумия? Он может воспринять такой ответ (формально верный) как разрешение на свой пагубный грех.

Или – другой пример – возможна ли трагическая ситуация, когда спасти одновременно мать и ребенка, которого она носит под сердцем, невозможно, и надо попытаться спасти хотя бы мать? Такая ситуация иногда возникает. Как сказано в «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви», «В случаях, когда существует прямая угроза жизни матери при продолжении беременности, особенно при наличии у нее других детей, в пастырской практике рекомендуется проявлять снисхождение»

Но если этот вопрос нам ставит не обеспокоенный врач и не убитая горем мать, а про-абортный активист, то мы уже знаем, как он использует ответ. Он воспользуется признанием, что такая ситуация возможна, для того, чтобы распространить это допущение на как можно большее число случаев – в итоге на все аборты, по любому поводу и на любом сроке.

Люди вообще часто стараются выписать себе индульгенцию на тот или иной грех, но само такое стремление указывает на глубокую проблему в человеческом сердце.

Представьте себе человека, который настойчиво уверяет, что, например, употребление наркотиков допустимо и уместно с точки зрения Писания. Он может указать на случаи, когда наркотики применяются для обезболивания, и это не вызывает ни у кого возражений; более того, может привести слова Писания: «Дайте сикеру погибающему и вино огорченному душею; пусть он выпьет и забудет бедность свою и не вспомнит больше о своем страдании» (Притч 31:6–7), и заявить, что этот стих дозволяет «огорченному душею» прибегать к психоактивным веществам, чтобы забыться, а сострадательным ближним – поставлять их ему.

Мы, конечно, можем медленно и тщательно рассмотреть и опровергнуть его аргументы – но главная проблема не в них, а в его сердце, пораженном болезненной страстью.

В ситуации, когда люди поглощены греховными страстями – богопротивной яростью и ненавистью, мстительностью и злорадством, – они ищут этим страстям оправдания. Но первичны тут не их доводы, а их страсти.

Очень часто спрашивают «можно ли полицейскому стрелять в вооруженного бандита, или прохожему защищать ребенка от педофила, или главе семьи защищать своих домашних от разбойников?». Но эти примеры в данном случае не имеют отношения к делу. Как бы мы ни отвечали на этот вопрос в общем случае (традиция отвечает в целом утвердительно), это никак не оправдывает кровожадности на диване, тем более кровожадных призывов к ненависти и смертоубийству, транслируемых в интернете.

Каждый из нас лично отвечает перед Богом за свое поведение не в неких гипотетических случаях, а в нашей реальной жизни.

Миссия христианина в падшем мире

Мы живем в падшем мире, полном ненависти и вражды, где война является постоянным фоном, а мир служит, главным образом, для подготовки к новым войнам.

Но – Новый Завет делает это предельно ясным – мы не принадлежим к «миру сему». Как говорит Христос, «Они не от мира, как и Я не от мира. Освяти их истиною Твоею; слово Твое есть истина. Как Ты послал Меня в мир, [так] и Я послал их в мир» (Иоан.17:16–18).

Мы посланы в мир как представители совсем другой реальности – Царства Божия, Небесного Иерусалима, где правит кроткий Царь.

Мы не можем изменить этот мир, но мы можем измениться сами и быть посланниками Господа, продолжающими Его служение. Как пишет святой Апостол Павел, «Итак, мы – посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом» (2Кор.5:20).

Как говорит Христос, а мы слышим это за каждой Литургией, «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» (Мф.5:9).

Конечно, рядовые обыватели – не политики, не военные и не дипломаты – не могут оказывать большого влияния на происходящие события. Но они могут помнить о своем призвании и быть свидетелями любви Божией в этом мире, погруженном во мрак ненависти.

Конечно, удаление от ненависти может вызвать упреки в «толстовстве» и «пацифизме». Но это не толстовство и не пацифизм. Это – жизнь по Евангелию и исполнение нашего христианского призвания.

Источник: Худиев С.Л. Заметки о пацифизме. [Электронный ресурс] // Азбука веры. 24.08.2023.