Пацифизм II

Размышления о пацифизме – два взгляда на реальность

Две картины реальности

«Пацифизмом» в наши дни могут называть еще одно явление – определенный взгляд на реальность, который видит мир как норму, а войну – как ненормальность и аномалию.

В истории европейского мышления состязаются две картины реальности. Для одной из них война – это неизбежная, фундаментальна и, более того, позитивная и творческая часть реальности. Желать избавления от войны – это всё равно, что желать избавления от сердцебиения. Всё живое пребывает в непрестанной борьбе, и жить – значит бороться.

В древневавилонском мифе о Мардуке акт творения есть акт войны – две коалиции богов, одна во главе с Мардуком, другая – с чудовищем хаоса Тиамат, сходятся в ожесточенной битве, которая оканчивается победой Мардука. Он рассекает тело Тиамат и делает из него небо и землю, а людей творит из глины, замешанной на крови одного из приближенных Тиамат, Кингу.

Античный мыслитель Гераклит Эфесский учил: «Должно знать, что война общепринята, что вражда есть закон и что всё возникает через вражду и взаимообразно... Война – отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными».

В XIX веке этот взгляд на вещи был подхвачен великим немецким мыслителем Фридрихом Ницше: «Любите мир как средство к новым войнам. И притом короткий мир – больше, чем долгий. Я призываю вас не к работе, а к борьбе. Я призываю вас не к миру, а к победе. Да будет труд ваш борьбой и мир ваш победою!... Вы говорите, что благая цель освящает даже войну? Я же говорю вам, что благо войны освящает всякую цель. Война и мужество совершили больше великих дел, чем любовь к ближнему. Не ваша жалость, а ваша храбрость спасала доселе несчастных. «Что хорошо?» – спрашиваете вы. Хорошо быть храбрым. Предоставьте маленьким девочкам говорить: «Быть добрым – вот что мило и в то же время трогательно».

Писатель (и один из идеологов итальянского фашизма) Филиппо Томмазо Маринетти писал в своем «Манифесте Футуризма»: «Мы будем восхвалять войну – единственную гигиену мира, милитаризм, патриотизм, разрушительные действия освободителей, прекрасные идеи, за которые не жалко умереть».

Итальянский философ Юлиус Эвола писал: «Вражда между народами или состояние войны между ними сами по себе не являются причинами гибели цивилизации; наоборот, чувство неизбежной опасности, как и победы, может объединять, даже в материальном смысле, в сеть единообразной структуры и производить единство духа во внешних проявлениях, в то время как мир и благополучие могут привести к состоянию ослабленного напряжения, облегчающему действие глубинных причин возможного распада».

Со времени создания теории эволюции подобные взгляды находили опору в определенной (последовательно атеистической) интерпретации этой теории. Всё живое растет, развивается и совершенствуется за счет естественного отбора – острой конкуренции за еду и самок, в которой нет и не может быть места ничему похожему на милость к слабому.

Человек обязан своим появлением на мировой арене процессу борьбы, в ходе которого слабые становились пищей сильных, неприспособленные выбраковывались, а приспособленные – выживали и оставляли потомство, которое продолжало эту вечную игру клыков и когтей.

С появлением человека эта игра ничуть не прекратилась – племена, нации и расы продолжили делать то же самое, что делали различные популяции животных, только вместо когтей и клыков появились сначала дубины, потом бронзовые кинжалы, потом кинжалы стальные, потом ружья, потом автоматы и танки.

Жалость, сострадание к слабым, помощь бедным и неудачникам рассматривались как признаки деградации и вырождения. «Неприспособленным», как отдельным лицам, так и целым «расам», самой природой было предопределено исчезнуть с лица земли – как исчезло уже множество вымерших видов.

Это считалось неизбежным и, более того, благотворным процессом, который ведет к более совершенной, благородной и счастливой расе людей.

Эта мировоззренческая тенденция – древняя, но особенно расцветшая в XIX-XX веках, достигла своего пика в немецком национал-социализме. Гитлер в своих речах неоднократно подчеркивал, что война есть закон природы, и тот, кто восстает против этого закона, покончит не с законом, а только с самим собой.

Однако и после его поражения она жива и неплохо себя чувствует. «Война – отец всех, царь всех», по-другому и не бывает, слабаки и неженки, хнычущие о страданиях жертв, просто тщетно пытаются спрятаться от самой природы вещей.

Другая картина реальности тоже восходит к глубокой древности – когда были впервые произнесены слова: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт.1:1).

Библейский рассказ о творении находится в разительном контрасте с языческими мифами по многим параметрам – но, в частности, акт творения не есть акт войны. Богу не приходится утверждать Свое владычество в борьбе с какими-то другими богами – их просто не существует.

Он творит мир Словом, щедро дарит бытие Своему творению – растениям и рыбам, птицам и животным, и, наконец, людям.

Всё существует не благодаря вечной борьбе – но благодаря щедрости Создателя. В основании бытия лежит не вражда, а любовь. Люди сотворены «по образу Божию», и призваны отражать Его совершенство.

Первое убийство в книге Бытия – убийство Авеля Каином – является актом несомненного мятежа против воли Божией.

Если для традиции мышления, восходящей к Гераклиту, любовь и милость являются неестественными аномалиями в мире вражды, болезнью, заведшейся в мозгах боевой машины, то для библейской картины мира, начиная с Моисея, аномалией, порчей, чем-то привнесенным является именно вражда. А вот любовь и милость – то, что отражает глубочайшую природу реальности.

В Новом Завете эта картина мира получает самое поразительное развитие.

Предвечный Сын Божий становится человеком в лице Иисуса Христа. Люди получают возможность увидеть Бога – в Иисусе «обитает вся полнота Божества телесно» (Кол.2:9). Он Сам же сказал о Себе: «Видевший Меня видел Отца» (Ин.14:9)

Его слова и деяния есть слова и деяния Бога; чтобы понять, Кто есть Бог и чего Он хочет, нужно взирать на Иисуса.

Заповеди блаженства, которые в Православной Церкви поются за каждой Литургией, говорят о том, поведение каких людей Он одобряет.

Бог, Которого мы встречаем в Иисусе Христе, называет «блаженными» плачущих, кротких, милостивых, миротворцев, преследуемых, терпящих различные обиды – а не попирающих, гневных, суровых, преследующих и обижающих.

Этот образ является в высшей степени чуждым этому миру «вечной борьбы» – и как только мы открываем Евангелие, мы оказываемся перед лицом острого конфликта между словом Божиим и миром cим. Это конфликт может разрешаться по-разному.

Конфликт между Евангелием и миром сим и три реакции на него

Евангелие вводит нас в Царство «не от мира сего», члены которого признают своим Главным Правителем не земного, а Небесного Владыку, а своими главными нравственными ориентирами – требования закона Божия.

Все царства этого мира опираются на насилие; они принуждают к повиновению силою меча. Если вы не будете повиноваться установлениям власти, вас заставят страдать и, возможно, убьют. Причем государственное насилие еще оказывается несомненно меньшим злом по сравнению с насилием хаотичным, той «войной всех против всех», о которой пишет Томас Гоббс.

Такова реальность нашего мира.

То, что Евангелие открывает нам о Боге и нас самих находится в глубочайшем противоречии с нашей греховной жизнью в падшем мире. Царство Господа нашего Иисуса Христа совершенно чуждо насилию. Это царство любви, в него можно войти только по доброй воле.

Евангелие говорит о том, что Бог спасает нас Своей жертвенной любовью – предвечный Сын Божий уничижил Себя самого, стал человеком, бедным ремесленником в оккупированной стране, потом – странствующим проповедником, не имеющим где приклонить голову, и, наконец, принял самую ужасную и позорную смерть, предназначенную для рабов, бандитов и отбросов общества, и воскрес из мертвых.

Крест, по меркам мира сего, означал окончательное поражение, предельное бессилие и унижение, казнь, предназначенную для низших из низших, проигравших битву жизни самым окончательным образом. Победители показывали свою власть, предавая побежденных этой страшной смерти. Она показывала власть сильных мучить и убивать слабых – ограниченную только их изобретательностью в пытках и казнях.

И вот воплощенный Бог занимает это последнее место. Он не с победителями в мире сем, не с теми, кто мучает и убивает, – Он замучен и убит, как проигравшие и потерпевшие поражение. И именно через это совершается победа Его Царства.

Вера опознает Бога и Спасителя в этом избитом, окровавленном, оплеванном и прибитом на Крест человеке и провозглашает, что Он воскрес из мертвых и является Победителем смерти и ада, Господом и Судией живых и мертвых.

Он заповедал нам подражать Ему в этой жертвенной любви. Как говорит Апостол, «Итак, подражайте Богу, как чада возлюбленные, и живите в любви, как и Христос возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное» (Еф.5:1,2).

С другой стороны, мы живем в падшем мире. Где первая и совершенно естественная реакция человека, прочитавшего Евангелие, – «меня же съедят». Попробуй я любить, прощать, подставлять другую щеку, не требовать возвращения долгов – меня просто затопчут. А попробуй начальствующий в народе практиковать Нагорную проповедь – его быстренько снесут с престола не столь щепетильные искатели власти и богатства.

Это противоречие в истории Церкви разрешалось по-разному, но мы можем говорить о трех основных подходах: устранении от мира, компромиссе с миром и поглощении миром.

Устранение от мира

Некоторые люди выбирали Евангелие, а не мир, стараясь следовать Христу как можно более буквально. «Будучи злословим, Он не злословил взаимно; страдая, не угрожал, но предавал то Судии Праведному» (1Пет.2:23). Мученики претерпевали несправедливые гонения и смерть – но не вооружались против своих гонителей.

Монахи удалялись от мира, отказываясь принимать участие в его конфликтах. Они, как и первые христиане, остро осознавали, что «мир сей» носит принципиально временный, преходящий характер. «И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек» (1Ин.2:17). Ценности мира сего – «похоть плоти, похоть очей и гордость житейская» (1Ин.2:16) – основаны на игнорировании или отвержении Бога.

Христиане в этом мире не свои: «ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (Евр.13:14). В этом мире праведник мучается «видя и слыша дела беззаконные» (2Пет.2:8) и ожидает «нового неба и новой земли, на которых обитает правда» (2Пет.3:13).

Верующие удаляются от алчности, жестокости и насилия этого мира.

Как писал Климент Александрийский, «Ты же, ставший причастником Истины и удостоенный великого спасения… собирай для себя войско, войско безоружное, к войне неспособное, от пролития крови отвращающееся, незлобивое, непорочное, состоящее из богобоязливых старцев, Богу любезных сирот, кротостью отличающихся вдов, любовью украшенных мужей…»

До сих пор священнослужение признается несовместимым с кровопролитием. Человек, который пролил кровь – даже в состоянии необходимой обороны, например, он убил напавшего на него разбойника – не может служить у алтаря Божия. Об этом говорит, например, святой Василий Великий в своем 55 правиле. В чем причина такого запрета?

Священник являет в мире Самого Христа, служит Его живой иконой, Его посланцем и представителем. Через него действует Сам Христос. Христос совершает Таинства его руками, Христос проповедует и прощает грехи его устами. Как говорит Он сам в Евангелии, «как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас» (Ин.20:21).

Его миссия в том, чтобы являть людям Христа, уподобляясь Ему во всем. Христос не пролил ничьей крови, кроме Своей – хотя Его сограждане, томившиеся под гнетом ненавистных языческих оккупантов, настойчиво побуждали Его возглавить восстание (Лук.13:1; Ин.6:15). Он «пришел не губить души человеческие, а спасать» (Лук.9:56).

Он не убивал своих врагов – а, напротив, принял смерть ради их спасения.

Как говорит о Нём Пророк, «Я предал хребет Мой биющим и ланиты Мои поражающим; лица Моего не закрывал от поруганий и оплевания» (Ис.50:6).

Священник, хотя и может находиться среди сражающихся, чтобы служить им, не может сражаться сам – потому что он являет собой другое, грядущее Царство, где «не будут делать зла и вреда на всей святой горе Моей, ибо земля будет наполнена ведением Господа, как воды наполняют море» (Ис.11:9).

Впрочем, быть подданным грядущего Царства в этом мире, жить по его законам, свидетельствовать о его реальности – это миссия, возложенная не только на священников, но и на всех христиан. Однако эта миссия неизбежно сталкивается с реальностью падшего мира, где люди враждуют и проливают кровь. Реакцией на это – иногда оправданной – может быть компромисс.

Компромисс

Слово «компромисс», когда речь идет о вере, звучит плохо – но иногда компромиссы неизбежны и оправданы. Христос посылает апостолов (и их преемников) в страшный жестокий мир, который не может преобразиться моментально. Проповедники Евангелия приходят к людям, нравы которых чрезвычайно худы.

Например, в «Саге о Греттире», действие которой развивается как раз в то время, когда христианство только начинает проникать в Исландию, упоминается некий конунг по прозвищу Эльвин Детолюб. Это насмешливое прозвище он получил за то, что запрещал своим воинам во время набегов подбрасывать и ловить на копья грудных младенцев, что, очевидно, резко выделяло его на общем фоне.

Проповедуя Евангелие среди людей неукротимо диких и жестоких, приходится делать то, что возможно – а не то, что идеально.

Если монах обратил свирепого варварского вождя, он, конечно, может строго указать ему на необходимость жить согласно Нагорной проповеди – но при этом он, в лучшем случае, получит еще одного монаха.

Князь, который живет строго по Евангелию, не просидит на своем престоле даже до вечера – его сожрут менее благочестивые соискатели власти и богатства.

А новое христианское княжество – это огромное благо, которое ведет к просвещению и спасению целого народа. Надо ли пренебречь этим благом, требуя от новообращенного невозможного?

Поэтому монахи, скорее всего, будут увещевать вождя жить по Евангелию насколько это возможно – помогать бедным, щадить сокрушенных, по необходимости рубить головы, а без необходимости не рубить.

Критики христианства любят указывать на то, что, например, в Скандинавии новообращенные правители были люди грубые и жестокие и насаждали христианство острием копья. Это действительно так, но человеческие жертвоприношения в Швеции прекратились только с приходом к власти христианского короля.

Когда безудержное насилие языческой эпохи сменяется насилием, хотя бы признающим какие-то рамки и имеющим тенденцию к дальнейшему сокращению, – это уже хорошо.

Христианская цивилизация, с высоты которой мы смотрим на новообращенных викингов, возникла благодаря тому, что христианские миссионеры не требовали невозможного – а медленно и терпеливо выводили людей к свету.

Это падший мир, где люди воюют, предают друг друга жестоким казням, подвергают своих ближних бесчеловечной эксплуатации. Удалиться от этого мира можно – но ведь этих людей пришел спасти Христос.

Для святого Апостола Павла рабство было реальностью, которую он никак не мог устранить – но он делал, что мог, увещевал людей принять новую, христианскую картину мира и поступать друг с другом исходя из неё.

Война – одна из реалий этого падшего мира, которая будет его частью еще долго. В этом мире благочестивый служитель Евангелия не может прекратить войны – он может только решать, как поступать по отношению к людям, которые воюют.

И тут его действия будут неизбежно компромиссными – «По Евангелию, люди вообще не должны убивать друг друга. Но если это для вас невозможно, хотя бы избегайте причинять вред мирным жителям и щадите пленных».

В этом падшем мире лишь немногие святые поступают строго по Евангелию; ограничить Церковь только ими – значило бы пренебречь повелением Господа «идти и научить все народы».

Признав, что варварские вожди мира сего не смогут (да и не захотят) во всём подражать Христу, можно хотя бы делать то добро, которое возможно, и смягчать нравы настолько, насколько получится.

Константинову эпоху иногда бранят за обмирщение Церкви – но нельзя не заметить, что это была эпоха распространения Евангелия и постепенного смягчения нравов под его влиянием.

Поэтому компромисс, который позволял христианским правителям рубить головы, а христианским воинам сражаться, был неизбежен и даже оправдан.

Церковь не сделала невозможного – не уничтожила войны, но с переменным успехом сдерживала зверство и жестокость. Однако в компромиссе всегда есть опасность перехода в следующую фазу – в подчинение миру.

Поглощение миром

Компромисс, однако, предполагает, что христиане сохраняют перед глазами евангельский идеал – хотя он и не достижим, он остается ориентиром. Хотя людей носит туда и сюда по бурному морю этого мира, они видят перед собой маяк, указывающий им путь, и знают, где они с этого пути сбились.

Евангельская добродетель, хотя и не владычествует в жизни людей, может иногда прорываться в самых неожиданных местах.

Есть средневековая итальянская легенда о милосердном рыцаре.

Рыцарь вместе со своими друзьями на узкой дорожке столкнулся с убийцей своего отца и мог с легкостью лишить его жизни, чего негодяй вполне заслуживал. Но он принял решение простить своего врага – и потом, когда он вошел в Церковь, Христос склонился с Распятия и обнял его.

Однако бывает и по-другому – люди угашают сам маяк и перестают отдавать себе отчет в том, что творят что-то неугодное Богу.

Такой знаменитый христианский воин, как Ричард Львиное Сердце, мог перерезать пленных, за которых вовремя не пришел выкуп, и вообще не мучиться вопросом, а как это соотносится с примером и учением Христа.

Гийом Тирский пишет о вступлении крестоносцев в Иерусалим: «Они вступили туда с толпой всадников и пеших воинов и, не щадя никого, перекололи мечами всех, кого нашли там, и залили все кровью. Произошло же это по справедливому указанию Господню, чтобы те, кто осквернял святыню своими суеверными обрядами и сделал ее чужой верному народу, собственной кровью очистили её и искупили свое преступление смертью».

В глазах средневекового хрониста массовая резня гражданских лиц в захваченном городе – исполнение «справедливого указания Господня».

Может возникнуть соблазн сказать, что это – про католиков, но, увы, не только про них. Классическое произведение Николая Гоголя «Тарас Бульба» изображает запорожских казаков как людей, с одной стороны, горячо преданных православной вере, с другой – неукротимо воинственных и свирепых, которые обращаются с населением с такой зверской жестокостью, что в школьных антологиях её описание деликатно удаляют из текста. И, увы, такова реальная история.

Люди верили, что Господь одобряет и не может не одобрять действия их стороны в вооруженном конфликте – ведь они же принадлежали к правильному коллективу, который совершает правильные обряды и выступает под правильными знаменами.

В истории есть немало примеров самых отвратительных злодеяний, совершители которых полагали себя творящими волю Божию. В этом нет, с точки зрения Евангелия, ничего неожиданного – «наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу. Так будут поступать, потому что не познали ни Отца, ни Меня» (Ин.16:2,3).

Однако нам стоит подумать, как такая ситуация возникает.

Религия откровения и религия коллектива

Блаженный Августин усматривал фундаментальную разницу между язычеством и христианством в их целях. Цели язычества – вполне посюсторонние. Соответствующие религиозные практики должны ублаготворить богов и предотвратить эпидемии, землетрясения и другие беды. Они должны обеспечить урожаи и приплод скота, здоровье и удачу в любви и торговле и, конечно же, на войне.

В общем и целом, религия – это то, что служит для достижения человеческих целей, коллективных или личных.

Христианство, напротив, обращает нас к цели, лежащей за пределами этого мира.

Однако время идет, Церковь распространяется в мире и становится одним из самых уважаемых его институтов.

Нет, конечно, ничего плохого в том, что Церковь в истории становится влиятельной силой, Евангелие проповедуется открыто и свободно, а короли и императоры склоняются перед именем Христовым.

Просвещение всей Европы, обращение ко Христу целых народов и спасение многих душ – несомненный плод Константиновой эпохи. Однако у этого есть и теневая сторона, которую нам стоит рассмотреть подробнее.

Когда христианство становится господствующей религией, ему начинают усваиваться те же функции, которые религия несет в любом обществе. Религия обеспечивает коллективную идентичность («мы – не они»), обеспечивает совершение ритуалов, которые помогают эту идентичность закрепить, придает требованиям общества и его вождей сверхъестественный авторитет, помогает поддерживать общественные нормы, ассимилировать чужаков и укреплять преданность коллективу.

Этот запрос со стороны общества не обязательно плох сам по себе. Общество хочет, чтобы его члены были мирными, законопослушными, трудолюбивыми людьми, готовыми прийти на помощь друг другу – и с христианской точки зрения это несомненные добродетели.

Однако христианство как религия Откровения и христианство как религия коллектива – это не совсем одно и то же. У них разные цели и задачи. И, мы можем отметить, разные плоды.

Неизбежный и во многих случаях оправданный компромисс с реалиями падшего мира нередко переходит в следующую фазу – христианство становится бескомпромиссно мирским, ему усваивается задача обслуживать чисто посюсторонние цели, его возвещение полностью подчиняется этим целям.

Люди видят мир совершенно в оптике Гераклита, Ницше и Эволы, но при этом отнюдь не враждебны религии. Национальная религия видится как важный инструмент в мире, где нации борются друг с другом за территории и ресурсы.

Национализм обычно не стремится уничтожить Церковь – но видит её предназначение исключительно в решении национальных задач. В том, чтобы воодушевлять на битву воинов нации, на чадородие – матерей нации, на усердный труд – работников нации, чтобы обещать рай героям нации и ад – изменникам нации.

Ситуация, когда люди видели функцию христианства именно в том, чтобы воодушевлять воинов на брань, повторялась в истории вновь и вновь. В интернете легко найти плакаты времен Первой мировой войны, где изображен Христос, благословляющий воинов как Антанты, так и Центральных держав.

В нашу постмодернистскую эпоху этот взгляд на религию стал более откровенным – христианское учение признается мифом среди других мифов, ценность которого в том, что это – наш национальный миф. При этом мифы вовсе не отвергаются, они очень важны и ценны – потому что помогают людям переживать коллективную идентичность и укрепляют их преданность сообществу.

Христианство (в той его форме, которая преобладает в данной стране) воспринимается как национально-патриотическая религия, вероучительное содержание которой должно определяться стоящими перед ней национально-патриотическими задачами.

Между Гераклитом и Моисеем такое политизированное христианство выбирает Гераклита.

Собственно библейское возвещение о Боге любви и мира, Который сотворил и любит все народы, о Его Царстве, где волк ляжет рядом с ягненком, о смиренном Царе, Который умирает за Своих подданных, в этом случае не просто отодвигается в сторону, но и прямо отвергается – причем нередко для такого отвержения как раз используется слово «пацифизм».

«Пацифизмом» в этом случае называется любое сохранение памяти о том, что христиане призваны быть миротворцами, а ненависть и кровопролитие неугодны Богу.

Филиппики «против пацифизма», с которыми можно ознакомиться на разных воюющих сторонах, и в прошлом, и сейчас оказываются проявлением этой тенденции к поглощению христианства миром сим – миром вечной борьбы, в котором предназначение любых религий сводится к тому, чтобы обслуживать эту борьбу.

Между компромиссом и поглощением

Однако такое обмирщение христианства приводит к тому, что «соль теряет силу».

Сам смысл существования Церкви, причина, по которой люди к ней присоединяются, в том, что она говорит от имени Бога, Творца Неба и Земли. Бога, Который создал единый человеческий род, падший в Адаме и искупленный во Христе.

Этот Бог не является племенным, национальным или государственным Богом. Он не может быть инструментом одной группы людей в борьбе против другой. Он вообще не может быть инструментом.

Инструментализация религии, подчинение религиозного возвещения военно-политическим нуждам неизбежно подрывает к ней доверие. Первая мировая война может служить тут ужасающим примером – особенно для нашей страны.

Компромисс, отказ требовать от людей того, к чему они не готовы и неспособны, может быть оправдан и неизбежен.

Важно помнить, что это вынужденное и недолжное положение дел, и не менять самого евангельского возвещения. Даже если люди в горячке борьбы будут называть его «пацифистским».

Источник: Худиев С.Л. Заметки о пацифизме. [Электронный ресурс] // Азбука веры. 24.08.2023.